Свободный человек

«…Задыхаюсь и злюсь, что не найдены тот смысл и образ красоты, которые ищет человек. И в ответ на желчь и проклятия рассеивается пыль и возникают… арфы на кладбище!»
Сергей Параджанов. «Исповедь»

Знакомство с этим удивительным человеком, который в своем искусстве творил парадоксы, началось именно с парадокса, поскольку и жил он в обыденной жизни, подчиняясь законам неожиданности и необычности. В 1970 году в Минске был организован Клуб творческой молодежи и на первое заседание мы решили пригласить кого-либо из маститых советских кинорежиссеров. Не знаю почему (парадокс!) выбор пал на Сергея Параджанова. Он к тому времени был знаменит вышедшим в 1966 году в Киеве фильмом «Тени забытых предков». Фильм и необычное имя – вот практически и все, что мы о нем знали. Позвонили в ЦК партии, согласовали кандидатуру с Володей Халипом, он не возражал – видимо, знал о Параджанове не более нашего.
На вокзале из вагона вышел невысокий, плотный, довольно потрепанный «мужичок» с фибровым огромным чемоданом, перетянутым, ввиду полного отсутствия замков, белым витым электрическим шнуром. «Мужичок» никак «не тянул» на знаменитого кинорежиссера, собравшего за три года 28(!) призов на самых престижных международных фестивалях мира (парадокс!). В замечательном фибровом чемодане находилась копия его нового фильма «Саят-Нова».
Народу в зрительном зале Дома актера набралось столько, что впору было вызывать конную милицию, благо в Минске таковой не оказалось, и как-то разместились все: по два человека на место, в проходах, на приставных стульях, просто на полу.
Фильм был на армянском языке, переводил сам Сергей Иосифович, для чего были предусмотрены микрофон и динамик. Из перевода никто ничего не понял, да перевод был и ни к чему – сама ткань, сам образный ряд фильма говорили обо всем. Это было фантастическое зрелище! Совершенно необычное для нас, выросших на картинах социалистического реализма. Это было КИНО. Много позже, читая письма Феллини к Параджанову, в которых тот называл Сергея Иосифовича «Учитель, мой!», и сам, начав работать в кинематографе, я понял, что тогда происходило в зале, с чем мы, зрители, встретились. Может, впервые в жизни мы увидели, как кино заговорило языком кино. Не театральной постановки, перенесенной на целлулоид, не живописи, обретшей способность жить во времени, в движении, не музыки, иллюстрирующей это движение и даже не синтеза искусств, о котором так много благоглупостей наговорили наши критики, нет!.. Это был язык кинематографа, органичный, неповторимый и никому ни до, ни после Параджанова недоступный. Здесь и слово, и изображение, движение и музыка были подчинены созданию образности кино, которая существовала настолько естественно и органично, что не требовала толмача ни на армянский, ни на русский, ни на английский языки.
Началось обсуждение фильма. Собственно никакого обсуждения не было. Зал, ошалевший от увиденного, молчал – обсуждение свелось к фантасмагорическому монологу автора. Параджанов говорил обо всем: о фильме, о неистребимой радости творчества, о времени, в котором мы живем, о разных измерениях этого времени. О разных мирах, в которых существует народ, художники и чиновничество, которое уверено в том, что знает, как и для кого должен творить художник. Сергей Иосифович не стеснялся в выражениях, называл вещи своими именами, ерничал, насмешничал, издевался – это был вулкан эмоций, фейерверк сюжетов, водопад уморительнейших наблюдений. Монолог длился часа четыре – никто не расходился, зал понимал – мы встретились со свободным человеком, для которого свобода творчества сродни праву дышать, жить, любить, мыслить. Это было неожиданно для нас, привыкших к тотальной несвободе. Это завораживало. От этого нельзя было оторваться, как от родника чистейшей воды, после многодневного пути по безводной пустыне.
По-моему, через час начал «фонить» микрофон. В зале стояла удивительная тишина. Микрофон был не нужен, и я его отключил. Я не подозревал, что тем самым прервал тайно ведущуюся запись на магнитофон и лишил соответствующие органы огромного удовольствия дослушать монолог до конца. А то, что такая запись велась, узнали назавтра, когда все организаторы «мероприятия» стояли на ковре в ЦК. И не то возмущало цековских начальников, как поливал их взбунтовавшийся Параджанов, «цену» ему, пожалуй, они знали; их возмущало то, что никто ему не возражал.
– Почему никто не возражал? – стучали кулаками по столу начальники.
А чему тут можно было возражать? Весь зал был солидарен с Мастером. Никто из нас тогда не подозревал, что эта встреча, этот минский монолог были каплей, переполнившей чашу партийного терпения. Сразу по возвращении в Киев против Параджанова было возбуждено, пожалуй, самое позорное, самое циничное уголовное дело, стоившее одному из выдающихся художников ХХ столетия четырех лет строгого режима.
«Часто пухну от голода. Лиля Брик (бывшая возлюбленная В.Маяковского, которая принимала самое деятельное участие в судьбе Параджанова. – О.Б.) прислала мне колбасу салями, конфеты французские. Все съели начальник зоны и начальник режима, я же нюхал обертки». (Письма из зоны).
Сергей Иосифович оттрубил на зоне четыре года. Но вот (парадокс!) пожилой, хворый, неприспособленный к неволе, униженный и гонимый – он создавал шедевры. Из колючей проволоки, кусочков коры, всякого хлама, найденного в тюремном дворе, даже из своих лагерных носков создавал невиданные по изяществу композиции, передавал на волю; друзья эти композиции хранили, как драгоценности. Из них сложились экспозиции выставок Параджанова, которые проходили потом в Каннах, Салониках, Амстердаме, Токио, Риме, Тегеране, Пекине, Лондоне, которые составили отдельную экспозицию его музея в Ереване. Лиля Брик, его фея хранительница, получив ко дню 8 Марта композицию из колючей проволоки и носков, пришла в восторг и поставила этот «букет» в вазу, которую когда-то подарил ей Маяковский (парадокс!). Правда, чтобы «отбить» лагерный запах, носки пришлось, как следует облить духами «Мустанг».
«Но вдруг загробье – и я жив. Живу в испуге и радости, что живу, дружу, что-то вижу – чужое горе, сочувствую, растворяюсь в нем, нуждаюсь в нем и выражаю все в большом замысле». (Письма из зоны).
На «помиловку» Параджанову рассчитывать не приходилось, уж больно допек, больно досадил всяческим секретарям всяческих «цк». Избавление пришло неожиданно. Ну, не парадоксально ли, сам Луи Арагон, беседуя с Брежневым, замолвил за него словечко: «Леонид Ильич, почему бы Вам не выпустить из лагеря Параджанова?» – «А кто это такой?» – удивился Генсек. – «Знаменитый на весь мир кинорежиссер». Да-а-а… Имени такого Генсек, верно, никогда не слыхал, но распорядился выпустить.
И начались для Параджанова безумные годы. Вроде бы жив, но работы не дают. Вроде бы известен на весь мир, но к камере не подпускают. Параджанов пишет сценарии. Восемнадцать за три года! Безрезультатно. Как он сам говорил: «После того, что со мной случилось, возвращение в искусство немыслимо!». Немыслимо, но он не теряет надежды. Это произошло в 1981 году. Параджанов тайком приехал в Москву. Его пригласили на сдачу спектакля «Владимир Высоцкий» в Театре на Таганке. Он выступил. Вначале спокойно и по делу, потом Сергея Иосифовича «понесло», как тогда в Минске. Великий мастер буффонады и розыгрыша он поведал сидящим в зале начальникам, что живет без работы замечательно, что сам Папа Римский ему благоволит и поддерживает, чтобы не помер с голоду – шлет ему с диппочтой бриллианты, которые «я и продаю».
Вначале в квартире сделали обыск – искали бриллианты. Бриллиантов не нашли, но, видно, Мастер напомнил о том, достаточно громко, что еще жив . Ему дали постановку на «Грузия-фильм», где в 1985 году выходит его третий шедевр: «Легенда о Сурамской крепости». Рассказ о юноше, согласившемся быть замурованным в стене крепости, чтобы она стала неприступной для врагов. Успех среди кинематографической общественности был ошеломителен. Фильм был отмечен призами на фестивалях в Трое, Ситсехе, Безансоне, Сан-Пауло.
Благодаря фантастическому успеху фильма за рубежом Параджанову впервые удалось побывать за границей. В феврале 1988 года он отправился в Голландию, в Роттердам, где чествовали двадцать лучших режиссеров мира, «надежду XXI века». Наибольший успех Сергею Иосифовичу приносили картины, которые базировались на исторической, мифологической литературной основе. «Тени забытых предков», «Саят-Нова», «Легенда о Сурамской крепости» – это фильмы разных народов, разных культур, но объединяет их одно – Мастеру удалось создать шедевры именно национального эпоса. Украинского, армянского, грузинского. Словно гены его родителя, известного тбилисского антиквара проявлялись в потомке, оживляя в нем отцовскую любовь и вкус к этнографии, к фольклору, помогая находить тропки в глубинах национальной образности, которые подчас не были знакомы самим носителям этой культуры. Ну разве это не парадокс!
В последние несколько лет своей жизни Параджанов продолжал активно работать в кино. В 1986 году он снял документальный фильм «Арабески на тему Пиросмани», а два года спустя — художественный фильм «Ашик-Кериб», в основу которого была положена одноименная поэма М. Ю. Лермонтова. Последняя работа режиссера была показана в 1988 году на фестивале в Венеции. А в его планах были еще «Бахчисарайский фонтан» и автобиографический фильм «Исповедь».
Мастеру не хватило жизни – часть ее была отнята чиновниками от искусства, отнята безжалостно и безвозвратно. Отнята у него и у нас с вами.
Параджанов был погребен в Пантеоне гениев армянского духа рядом с Арамом Хачатуряном и Уильямом Сарояном.
Тогда, в Минске, после знаменитого вечера с «Саят-Новой», мы с женой проводили Сергея Параджанова в гостиницу. Ужинали у него в номере. Всю ночь наслаждались немыслимыми арабесками, в которые сплетались у него сказания, песни, стихи, рисунки. Под утро я попросил: «Сергей Иосифович! На прощанье нарисуйте что- либо». Мастер, не чинясь, взял ресторанную салфетку, шариковой ручкой нарисовал Арарат, удивительно одухотворенных армянских таксистов, опоясал все это колючей проволокой и написал по- армянски: «Минск. 1970 год. Печаль, печаль, печаль…».

Олег Белоусов

comments powered by HyperComments

Поделитесь ссылкой: